Занесло меня как-то в региональное отделение Союза писателей. За столом четверо: трое литературных монстров и неосмысленная субстанция двадцати-сорока лет. Источник письменной любовной лирики, сторонница верлибра, судя по пришибленному виду. Волосики на плечах лежат ветхозаветные, беленькие. Очки большие, глаза в них огромные. Протянула мне ручечку. Представили. Оказалось – нет: Павлик, эссеист. У Павлика беда. Он исчерпал запас информационных поводов для душераздирающих произведений.
На столе откупоренная бутылка вермута. Под столом три такие же, только пустые. Один из монстров, прославленный автор романов о производственных конфликтах на заводах, предлагает Павлику конструкт для эссе. Суть его вот, значит, в чем заключается.
Познакомился он с оперной примой. Приехала из Питера Сибирью любоваться. Она ушла, пригласив к девяти.
Как ожидание смерти хуже самой смерти, так и ожидание секса иногда лучше самого секса. Девять – и он в квартире. Дверь открыта, за ней тишина.
В прихожей витает аромат созревающей любви. Темно. Шел наощупь. Так ходят в туалет гости, оставшиеся на ночь. И тут слышит, как в спальной шелестит одеяло и раздается:
- Я здесь…
От пиджака, брюк и рубашки он избавился одним движением. В него вцепились мощные руки, и он залетел на кровать как осьминог на палубу.
Сначала ему было очень хорошо. Но ситуация стала меняться. Его закрутило в центрифуге, где выкручивало и отжимало. А потом он обернулся в коня. Его обожгло чем-то сзади, и он стремительным галопом понес кого-то к горизонту. Он скакал в кромешной мгле сквозь реки и падал с утеса на ёлку как Ди Каприо. Он слышал хруст своих коленей и страдал от изжоги.
Слово «прибабах» на фоне происходящего звучало уже бесцветно и положение вещей не отражало. Эта родившаяся в неблагополучной семье женщина никакая не оперная певица, скорее всего. Та бы знала, что из авторов производственных романов нельзя извлекать оргазм посредством вывихов и растяжений. Но главное ожидало его впереди.
Его перевернули на спину. Она водрузилась сверху, набрала в легкие воздуха и замерла. Дальше стало совсем всё плохо.
Последний раз такой шок он испытывал полвека лет назад, когда сунул мамину шпильку для волос в розетку. Он тогда две минуты работал торшером, пока его папа ходил по квартире и выяснял, почему дома стало как в операционной. Прическа Джими Хендрикса в период осознания им своего божественного начала держалась тогда всю первую четверть. Не помогал даже мамин лак для волос «Прелесть», который легко фиксировал загибающиеся углы линолеума.
Над ним звучало рвущее душу сопрано. Что-то вроде Кирстен Флагстад в её лучшие годы. Он слушал «Травиату» и понимал, что уйти нельзя. Человек поёт для тебя, надрывается. И вдруг ты встаешь и уходишь из зала. Так нельзя.
Допев, она закончила и замертво упала на писателя. И так лежали они, пока у него не затекли ноги. А дальше началось еще хуже. Дальше…
- Оставьте меня в покое, - сквозь зубы перебил Павлик. Его лицо раскалилось так, что даже оправа очков расплавилась.
- Ну и сдохни неизвестным, гад, - миролюбиво посоветовал писатель и разлил, не забыв и меня, естественно.
Занесло меня как-то в региональное отделение Союза писателей.
