олютно ошарашенными.

олютно ошарашенными. Но еще больше они были несправедливы по отношению к моему отцу, к которому она всегда относилась с презрением, даже после его смерти.
Я не могла больше молчать.
— А ничего, что ты его сама до этого довела? — Впервые за долгое время я осмелилась ей перечить, да еще и при посторонних. — Своими нервными срывами, своими истериками! Он просто не выдержал!
— Молчи, сопля! — крикнула мама.
Она резко вскочила с места, и с такой силой отбросив стул, что он с грохотом упал на бетонный пол беседки. Звук эхом разнесся по двору, заставив всех вздрогнуть.
Она вышла из-за стола. Её взгляд, полный злобы и презрения, метался по лицам присутствующих.
— Да чтоб у вас здесь всё сгорело, буржуи! — кричала она, указывая дрожащим пальцем на ухоженный дом Костиных родителей. — Не дам вам свою дочку! Слышите, не дам!
И она тяжёлым шагом, нервно размахивая руками, зашагала к калитке. Все смотрели ей вслед, никто не произнес ни слова, никто не двинулся с места.
Я, очнувшись от шока, побежала было за ней. Но Костя остановил меня.
— Останься, — тихо сказал он мне, глядя в мои глаза. — Если ты сейчас уедешь, это будет значить, что ты с ней. Что ты во всём с ней согласна. Но ведь это не так?
Я посмотрела на него, потом на удаляющуюся фигуру мамы.
— Это не так! — кивнула я.
И я осталась. Снова села за стол, но уже не на своё прежнее место, а с самого краю, стараясь быть максимально незаметной, словно мышка. Меня не донимали допросами, не задавали никаких вопросов. Никто не пытался утешить, но и никто не осуждал. Просто позволили тихо посидеть, прийти в себя.
Костя сам отвез мою не перестающую ворчать маму. А я сидела, вжавшись в стул, и мне было стыдно до кончиков пальцев.
Когда Костя вернулся, он сел рядом со мной и взял мою руку.
— Мама успокоилась, едва мы отъехали на пару километров, — сказал он, и я почувствовала, как по телу прошла волна облегчения. — Начала болтать о том о сём, как ни в чем не бывало.
Как я и думала — это всё спектакль. Только непонятно, для кого он был. Для Костиных родителей, которых она хотела унизить? Или, может быть, для меня, чтобы показать свою власть? Раньше она устраивала такие спектакли моему отцу. Давно это было, я тогда еще совсем маленькой была, но смутные воспоминания об этих сценах остались. Может, поэтому он и запил, и рано умер.
Мне повезло. Меня мать почти не воспитывала. У неё на это не хватало терпения, да и, кажется, желания. Детство я провела у бабушки с дедушкой. Вот кто меня по-настоящему любил, кто давал мне то тепло и заботу, которых мне так не хватало. А потом я поступила учиться в город, переехала в общежитие. А вскоре стариков не стало. Ушли один за другим, оставив в моей душе огромную пустоту. И я осталась одна… Я и мама… Но как будто бы одна.
***
Утром я проснулась от того, что солнечный свет бился в окно. Я потянулась, скинула с себя легкое одеяло и спустилась вниз, в просторную гостиную, которая плавно переходила в кухню-столовую.
Там уже вовсю кипела жизнь. Лидия Федоровна, в милом фартучке, уже накрывала на стол. Она обернулась, услышав мои шаги.
— Доброе утро, Ниночка! — улыбнулась так искренне, так по-доброму, что мне стало тепло на душе.
— Доброе утро! — ответила я, и в этот момент я почувствовала то доброе и светлое чувство, которого не ощущала так давно. Это было чувство семьи — настоящей, теплой, искренней.
Я села за стол. Через несколько минут спустился Костя. Он поцеловал меня в макушку. Потом подошёл Игорь Валентинович, он был в привычном добром расположении духа. Все сели за стол. Мы завтракали. На столе были свежие блинчики с творогом и джемом, яичница, ароматный хлеб и горячий чай. Было так вкусно, и так душевно приятно. Все разговаривали, шутили, обсуждали планы на день. Никто не вспоминал тот скандал, что закатила вчера моя мама. Никто не хотел говорить о плохом — видно, такая у них семейная традиция. Хорошая традиция.
И я была рада, что попала в такую семью. Потому что у меня такой семьи уже давно не было. С того момента, как не стало бабушки с дедушкой. Но здесь,