Почему Маша терпит измены мужа в деревне

Тетя приходила Я знала, что мой Сеня похаживает налево. Да что уж там греха таить — об этом всё наше село знало, от малых ребятишек до древних старушек на завалинках. В деревне ведь как: ты ещё только подумал, а соседи уже обсудили, осудили и косточки перемыли. А некоторые бабы в лицо мне выговаривали: «Чего ты, Машка, терпишь? Выстави ты его с чемоданом за порог! Пусть катится к своим кралям, раз дома не сидится».
Слушать их было горько, а отвечать — ещё горше. Легко рассуждать, когда у тебя за спиной муж-тихоня. А ты попробуй в селе одна вытяни дом да троих детей. Огород, живность, дрова на зиму, детей в школу собрать... Да и где я другого мужика найду? У нас в округе или пьющие через одного, или лентяи непролазные. А мой Сеня — мужик золотой, если бы не эта его «слабость». Непьющий, руки откуда надо растут, в колхозе на хорошем счету, любую копейку в дом тащит. Вот только одно мешает — больно уж он у меня до женского пола охочий.
— Ох и разбаловала ты своего Сеню, Машка! — говорила мне Таня, подруга моя лучшая, прихлебывая чай из расписной кружки.
Мы сидели у меня на кухне. Я только-только со смены на молочном комбинате вернулась — ноги гудели, спина ныла. Танька заскочила «на минутку», но, как водится, застряла на час.
— Ой, не знаю, Танюха, — вздохнула я, подпирая щеку рукой. — Сама понимаю, что разбаловала. И он это чувствует. Совсем берегов видеть перестал, пользуется тем, что я всё прощаю.
— Конечно, пользуется! Он у тебя вон какой красавец. Вот и вешаются на него все кому не лень.
— Твоя правда, — я грустно усмехнулась. — Говорила мне мама: «Мария, выбирай мужика неказистого, чтобы на него и не посмотрел никто, спокойнее жить будешь». Я тогда молодая была, глупая, думала — шутит мать. А оно вон как обернулось. Будто в воду глядела.
— И что делать думаешь? Ты ведь его до сих пор любишь, да?
— Люблю, Тань. Как в первый день люблю. И отпустить не могу. Да и сама подумай: как я одна троих детей подниму? Рите, уже девять, Лёшке семь, а маленькой Нюше всего четыре. Обуть, одеть, накормить...
— Тут я тебя понимаю, — кивнула подруга. — Сама с двумя после развода кувыркаюсь, знаю, почем фунт лиха. А у тебя целых трое... Тяжело. Может, перебесится он, Маш? Ну, возраст такой, кризис какой-нибудь. Само всё наладится, вот увидишь.
Я тогда кивнула, хотелось верить в лучшее. Но жизнь — она не кино, и вопреки Танькиным прогнозам, ничего не налаживалось. Напротив, тучи сгущались.
***
Это было через неделю. Я вернулась домой рано утром после очередной тяжелой ночной смены. Дома было на удивление тихо. Я начала готовить завтрак — жарила яичницу с салом. Аромат на весь дом! Проснулись дети, высыпали на кухню, заспанные и лохматые. Было лето, каникулы, поэтому детвора была в полном составе, даже Нюшу в садик не повели.
— Ну, как вечер без мамы прошёл, сорванцы? — спросила я, улыбаясь и раскладывая еду по тарелкам. — Папа вас покормил? Небось, опять убегал, пока вы сами по себе были?
Я ждала привычного отчета о том, как отец ушёл «по делам», оставив их на часок-другой одних. Но ответ Лёшки стёр улыбку с моего лица в одно мгновение.
— Всё хорошо, мам, — сказал семилетний сын, уплетая яичницу. — Только папа вечером так сильно шумел в вашей комнате. Мы даже мультики плохо слышали.
— Папа? Шумел? — не понимала я. — Это как так?
— Да к нему вчера тётя приходила, — продолжал Лёшка с пугающей детской простотой. — Они с ней играли в какие-то игры. Шумные очень. Папа смеялся, а тётя ойкала.
У меня в глазах потемнело. Неужели он до такой степени обнаглел? Прямо в мой дом, в нашу постель, при детях притащил какую-то?.. Я почувствовала приступ холодной ярости. Захотелось схватить телефон, позвонить этому никудышному мужу прямо на работу и высказать всё, что я о нём думаю. Но то, что я услышала дальше, было ещё хуже.
— Ты что, Лёшка! — вдруг зашипела на брата Рита, наша старшая. — Папа же просил не рассказывать! Молчи лучше!
Всё понято. Доча была папиной любимицей, его «хвостиком». Поэтому его покрывала.
— Надо же! — я медленно опустилась на табурет,