Маша поймала Сеню с поличным: скрытые камеры и признание

ает.
— А кто тебя знает? Только камеры ты эти не найдёшь, дорогой мой.
— Это ещё почему?
— Да потому, Сеня, что они поэтому и называются скрытыми, чтобы их никто найти не мог. А записи с них я давно посмотрела. Там всё просто: включаешь телефон, и смотришь, как твой суженый твою же подругу на супружеском ложе радует!
Он готов был сквозь землю провалиться. Аж заикаться начал.
— Я... я... Маш, ты что? Всё видела? Это... это не я... Да она сама!
— Да-да, там всё прямо видно, как она сама! — ликующе продолжала я, радуясь, как мне удалось из него вытянуть на признание. — Да, Сеня. Как ты мог? На нашей постели... С моей подругой… Бывшей!
Он рухнул на колени прямо там, у лестницы.
— Маша, прости! Дурак я! Обещаю тебе: больше никогда... ни с кем... ни за что!
— Да не верю я тебе, Сеня. Этот раз — да, я тебя поймала с поличным. А сколько таких Танюх у тебя до этого было? Ты уже и сам, наверное, со счёта сбился. Всю жизнь мне врал.
— Я тебе обещаю, Маш, больше ни-ни! Зуб даю! Жизнью клянусь, детьми клянусь! Только не выгоняй, пропаду я без вас!
— Иди отсюда! — рявкнула на него я.
— Куда я пойду? — прошептал он.
— Да мне-то что! Иди в сарай, иди к Таньке своей, на сеновал — куда хочешь! Мне подумать надо, что с тобой, предателем, делать.
Он ушёл, тихо прикрыв за собой дверь. Я начала потихоньку отходить от злости — чувствовала странный восторг от того, как ловко мне удалось вывести его на чистую воду. Самое главное — детей не пришлось впутывать. Разумеется, никаких камер и в помине не было.
Но потом эйфория прошла, и пришла тупая, серая пустота. Я сидела на кухне одна, в тишине, и думала: а что дальше?
Знаю, многие из вас сейчас готовы тапками меня закидать. Мол, тряпка, не женщина, уважения к себе нет. Но я… его простила. Не потому, что святая. И не потому, что забыла — такое забыть невозможно, оно теперь всегда будет со мной, как шрам через всё сердце. Я простила его из-за благоразумия, о котором говорила Таньке. Дети. Огород. Дом. Жизнь, которую мы строили по кирпичику.
Не могу быть на сто процентов уверена, что он больше никогда не пойдёт налево. Кобеля учить — только время терять. Пригрозила, что установлю камеру ему в то самое место, пока спать будет. А дальше не знаю — всё на его совести. Но одно скажу точно — слушаться он меня стал с полуслова. Стал шелковый, по дому всё делает, подарки с каждой получки тащит. Я иногда шучу, что теперь у меня не муж, а мечта. Чёрный юмор, конечно, после того, что он сотворил. Но что теперь делать? Детей поднимать надо. Жизнь-то продолжается, какая бы горькая она ни была на вкус. А Таньку я больше на порог не пускаю. Впрочем, она и сама теперь мой дом за версту обходит — видать, Сеня ей доходчиво объяснил, что «кино» получилось слишком захватывающим.