, то комбайн посреди уборочной не выйдет на работу, а потом комбайнёр находит там обрезанный провод, который ни один тракторист не додумался бы обреза…

, то комбайн посреди уборочной не выйдет на работу, а потом комбайнёр находит там обрезанный провод, который ни один тракторист не додумался бы обрезать. И это ещё далеко не все пакости, которые творил этот Хлыщ. Кто-то однажды поймал за руку Хлыща по факту вредительства, когда он пытался испортить новую сеялку. Вот тогда все против него ополчились. Был бы самосуд, если бы не признался Хлыщ, кто его пакостничать заставлял. Этим человеком был глава поселения, Николай Петрович. Он, оказывается, давно держал Хлыща на крючке, грозил сдать его участковому за какие-то проступки давно минувших лет. И Хлыщ, трусливый до мозга костей, делал всё, что тот говорил.
Так глава поселения тогда пытался развалить колхоз, за то, что тогдашний фермер отказался с ним делиться «за лояльность», то есть, попросту говоря, платить дань за свою землю и труд.
Когда Сашка услышал от Герасима про Хлыща у дома Агафьи Львовны, всё сразу встало на свои места. Глаза Саши буквально вспыхнули праведным гневом.
— Пошли! — махнул он стоящим рядом мужикам.
— Куда? — спросил один из них, почесав затылок. Вся эта ночная суета, дым и гарь ещё не до конца выветрились из их голов.
— Хлыща пытать! — отрезал Саша, и в его словах не было ни тени шутки.
«Пытать» Хлыща вызвались многие. Не только потому, что свежий поджог будоражил кровь, но и потому, что все хотели с ним поквитаться ещё за те, былые пакости, когда он, по указке главы поселения, чуть не оставил без работы половину села.
Нашли Хлыща у себя дома. Жил он в полуразрушенной, грязной хибаре, которая держалась на честном слове. Стены перекошены, окна забиты фанерой, а из дырявой крыши торчали какие-то обломки, похожие на обглоданные кости. От дома несло затхлым запахом, смесью плесени, кошачьей мочи и давно немытого тела. По этой хибаре давно уже плакал ремонт или даже снос, но Хлыщ, видимо, чувствовал себя там, как король на троне из мусора.
Мужики без стука распахнули скрипучую дверь, едва не оторвав её от петель. Внутри, в полумраке, освещённом тусклой лампочкой, сидел сам Хлыщ. Он подскочил от неожиданности, увидев на пороге целую толпу мрачных, закопчённых лиц. В его глазах читался страх.
— Да вы что, мужики? — пискнул он, пытаясь отползти в угол. —Да я спал, как младенец! Честное слово! Да разве я могу так?
— Можешь! Ещё как можешь! — рявкнул Сашка, подходя вплотную. — Уж мы-то тебя знаем! Сколько раз ты людям гадил по указке Петровича!
Мужики окружили его плотным кольцом. Хлыщ задрожал. Он привык вредить исподтишка, но прямого противостояния он боялся до чёртиков.
После того, как мужики приперли Хлыща к стенке и пригрозили «разобраться по-деревенски», он сломался.
— Мужики, только не бейте! Это я… я поджёг! Но не сам! Это всё он, Петрович! Он мне приказал! Сказал, что если не сделаю, то… то он меня сдаст за старое дело!
Всё подтвердилось. Но мужики и не собирались бить Хлыща. Тот был всего лишь грязным инструментом Петровича, главы поселения.
Страх перед Петровичем был у всех. Все знали, что он был мстительным, цепким, и ради своей выгоды готов был ходить по головам, сметая всё на своём пути. С ним никто не хотел связываться, потому что его длинные руки могли дотянуться куда угодно.
— Всех не накажут! — после недолгих раздумий пробормотал Семёныч, один из старших в группе мужиков. Он сплюнул на землю и решительно направился в ту сторону, где вдали виднелся большой и богатый дом Петровича. Остальные мужики, будто по невидимому сигналу, потянулись за Семёнычем.
Женщины, видя эту процессию, поняли, что начинается что-то неладное.
— Надо звонить Лизе! — воскликнула одна из соседок, схватившись за мобильник. — Пусть приезжает, пока они чего-нибудь не натворили!
И они позвонили журналистке Лизе Барановой. Но та колебалась. После увольнения из редакции она не решалась возвращаться в деревню.
В тот момент жители предчувствовали, что надвигается что-то серьёзное. Тучи сгущались над деревней.
А Агафья Львовна так и сидела перед своим обугленным домом. Она плакала тихо, беззвучно, и слёзы текли по её закопчённым щекам