Свекровь тайно приходила в квартиру сына, пока их не было дома… Но однажды её ждал сюрприз Надежда Викторовна стояла на

Свекровь тайно приходила в квартиру сына, пока их не было дома… Но однажды её ждал сюрприз

Надежда Викторовна стояла на лестничной площадке, прижимая к груди сумку с полотенцем и банкой крема, и раздражённо смотрела на дверь квартиры сына. Её злило уже одно то, что перед тем как войти, ей приходилось прислушиваться, нет ли кого дома. Раньше она приезжала к Роме когда хотела. Могла позвонить поздно вечером, попросить купить хлеб, пожаловаться на давление или просто сказать, что соскучилась. Сын приезжал сразу. Всегда. А теперь у него появилось это постоянное «мы». Мы заняты. Мы поедем. Мы решили. Будто у него больше не осталось собственной жизни — только жизнь с этой Ладой.

Надежда Викторовна резко вставила ключ в замок и быстро вошла внутрь. В квартире было тепло, тихо и пахло яблочной выпечкой. На кухне негромко гудел холодильник, где-то в комнате работал увлажнитель воздуха, а на спинке стула висела мужская толстовка Ромы. Женщина привычно поморщилась. Нет, квартира не была грязной. Наоборот, здесь было уютно — светлые шторы, мягкий жёлтый свет, плед на диване, фотографии из поездок на полке. Но Надежду Викторовну раздражало именно это ощущение чужого счастья, в котором ей почти не осталось места.

Она сняла сапоги, аккуратно поставила их у стены и сразу пошла на кухню. Холодильник оказался полным. Контейнеры с домашней едой, сыр, фрукты, йогурты, коробка пирожных из хорошей кондитерской. Надежда Викторовна тяжело вздохнула. Молодые жили лучше, чем она когда-то могла себе позволить. И это цепляло её сильнее, чем хотелось признать. Она ведь всю жизнь экономила.

Покупала сыну хорошие зимние ботинки, а сама годами ходила в одном и том же пальто. Брала подработки, когда Рома поступал в институт, отказывала себе во всём, лишь бы у него было будущее. А теперь какая-то женщина в форме распоряжалась жизнью её сына так, будто всегда была рядом.

Лада раздражала её с первого дня. Слишком высокая, слишком уверенная, слишком спокойная. Она не суетилась перед свекровью, не пыталась понравиться, не оправдывалась. Даже работала там, где, по мнению Надежды Викторовны, женщине делать нечего.

— У вашего сына жена как участковый, — как-то сказала она соседке возле подъезда. — Посмотришь — сразу видно. Ни мягкости, ни уюта.

На самом деле её бесило другое. Рядом с Ладой Рома изменился. Он начал спорить. Научился говорить «нет». Перестал звонить матери по десять раз в день и впервые за много лет стал выглядеть человеком, который живёт так, как ему самому нравится. Надежда Викторовна замечала это в мелочах. Рома вдруг начал носить яркие футболки вместо серых рубашек, которые раньше выбирала ему мать. Стал смеяться громче. Перестал сутулиться. И от этого у неё внутри всё сильнее росло неприятное чувство, будто её медленно вытесняют из его жизни.

Она поставила чайник и пошла в ванную. Именно ванная нравилась ей здесь больше всего. Большое зеркало с подсветкой, тёплый пол, хороший напор воды. У неё дома трубы шумели так, что невозможно было спокойно помыться, а горячую воду постоянно отключали. Здесь же было тихо и удобно. Иногда Надежда Викторовна специально приносила сюда свои вещи для стирки. Иногда принимала душ. Иногда брала продукты. Совсем понемногу. Она ведь не чужая.

Этой мыслью она оправдывала всё.

Когда Надежда Викторовна вышла из ванной и села на кухне с чаем, за дверью неожиданно щёлкнул замок.

У неё внутри всё похолодело.

Лада никогда не возвращалась так рано...ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ