ого, как пойдут поиски.

ого, как пойдут поиски.
– А кого вы ищете?
– Женщину. Екатерину, – привычно повторил свою историю Кирилл.
Хозяйка нахмурилась, поджала губы. Она замолчала на мгновение, будто решая, говорить или нет. Потом тихо произнесла:
– Катю, значит. Знаю такую. Она здесь у нас известная. Только вряд ли Катя захочет, чтоб её искали. Она в колонии-поселении находится, милок. За рекой, в пятидесяти километрах отсюда.
Кирилл почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он переспросил, думая, что ослышался:
– В колонии? За что?
Хозяйка вздохнула, почему-то оглянулась по сторонам – в пустом холле никого не было – и, понизив голос, заговорила:
– Авария это была, несколько лет назад. Катя с мужем из гостей возвращались. Серега подпил изрядно, за руль садиться побоялся. А Катя-то не пила, вот за руль и села. Ну и врезалась в машину, а там пятеро подростков. Те в больнице месяц провалялись, один вообще чуть не умер. Скорость-то большая была. Ей дали шесть лет. Но люди говорят… – она перешла на шёпот, – люди говорят, что не она виновата. Что те пацаны сами пьяные были, гнали, как бешеные, на встречку вылетели. Только один из них – сын председателя местной думы, а папаша второго как раз в ГАИ начальником служит. Остальные тоже не из простых. Ну и повернули дело, как надо. А муж её, Сергей, на суде показал, что она пьяная за руль села. Подтвердил. Купили его, значит. После этого развёлся и уехал, сына оставил на бабку.
Кирилл стоял, прижавшись спиной к стойке, и не чувствовал ни рук, ни ног. Катя – в колонии. Не потому, что виновата, а потому что её предали. Муж, который должен был защищать, сам утопил её. И она молчала. Всё это время, пока они переписывались, она ни разу не сказала ему правду.
– А сын? – спросил он, с трудом ворочая языком. – Сколько ему?
– Мишка? Три года ему было, когда её посадили. Сейчас, поди, подрос уже. У бабки живёт, у матери Катиной. Та женщина строгая, но добрая. Внука растит.
Кирилл закрыл глаза. Мальчик растёт без матери. А она сидит там, за рекой, зная, что её предал тот, кого она любила. И всё равно у неё хватило сил писать ему – незнакомцу – тёплые, мудрые слова. Поддерживать его, когда он сам жаловался на свою никчёмную жизнь.
Он вышел из гостиницы и долго стоял на деревянном мосту через реку, глядя на тёмную воду. Туман рассеивался, и на том берегу ему мерещились серые строения, обнесённые колючей проволокой. Она была там. Катя. Его Катя.
Ранним утром Кирилл уже открывал дверь КПП, где сидел молодой прапорщик с сонным лицом.
– Мне нужно увидеть заключённую Иваненко Екатерину, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Прапорщик посмотрел на него без интереса.
– Свидание? Родственник?
– Нет. Друг.
– Друзьям не положено, только родственникам. И то по записи.
Кирилл выдохнул. Он вытащил паспорт, положил на стойку.
– Я приехал за тысячу километров. Я не уйду, пока не увижу её.
Прапорщик склонил голову, но что-то в голосе Кирилла заставило его задуматься. Он полистал журнал, набрал номер внутреннего телефона, сказал несколько слов. Потом поднял глаза:
– Она не примет вас. Говорит, что не знает никакого Кирилла.
Кирилл почувствовал, как сердце сжалось.
– Скажите ей… – он запнулся, подбирая слова. – Скажите, что я знаю про Онегу. Что я знаю про часы её деда. И что я приехал не судить. Я приехал быть с ней, если она позволит. И что буду жить тут у вас на КПП, пока она не встретится со мной.
Прапорщик хмыкнул, но трубку поднял снова. Короткий разговор, пауза, и вдруг брови его поползли вверх.
– Короче, она согласилась, – сказал он, положив трубку. – Проходите. Обыск, и можете пройти в комнату для свиданий. (окончание будет вечером, как и "Право на любовь")