Я должен жить, мама Осенний свет сочился сквозь тюлевые занавески, ложился золотыми пятнами на паркет, на полированную поверхность старого буфета, на…

Я должен жить, мама Осенний свет сочился сквозь тюлевые занавески, ложился золотыми пятнами на паркет, на полированную поверхность старого буфета, на чашки, которые Анна Львовна расставляла с ювелирной точностью. В маленькой квартире пахло пирогами и корицей – запах, который Кирилл помнил с детства. Он сидел на кухне, за столом, накрытым белой скатертью, и смотрел, как мать суетится у плиты. Ей было уже далеко за семьдесят, но она двигалась с удивительной лёгкостью, поправляя седые волосы, уложенные в аккуратный пучок, и то и дело поглядывая на него с мягкой, но настойчивой улыбкой.
– Кирюша, ты только посмотри, какая фотография, – сказала она, протягивая ему телефон. На экране улыбалась девушка лет двадцати восьми, с русыми волосами, аккуратным макияжем и добрыми глазами. – Это внучка Нины Петровны. Помнишь Ниночку? Так вот. Это её внучка –Солодова Верочка. Три года назад развелась, детей нет, работает бухгалтером. Хорошая, спокойная девушка. Я ей твою фотографию показала – ей ты понравился. Позвони ей как-нибудь, пригласи прогуляться…
Кирилл взял телефон, посмотрел на экран, кивнул. Лицо его оставалось спокойным, даже безмятежным. Он улыбнулся матери и покорно произнёс:
– Хорошая, мам. Я позвоню этой Верочке.
Анна Львовна всплеснула руками, заулыбалась, засуетилась ещё больше. Щебеча, налила ему чаю, подвинула тарелку с пирожками. Глаза её светились счастьем.
– Я так рада, Кирюша! Ты уже столько лет один, а я ведь не вечная. Ты же знаешь, какое слабое у меня здоровье. И сердце больное. Так щемит иногда, так давит. А хочется ещё внуков понянчить, пока силы есть. Верочка – девушка серьёзная, не какая-нибудь там... Ты только не разочаруй её, будь повнимательнее.
– Всё будет хорошо, мам, – ответил он, откусывая пирожок. – Не переживай.
Он знал, что скажет это, как знал и то, что сделает всё, чтобы она была спокойна. Позвонит Вере, пригласит её в кафе, проведёт с ней вечер. Без поцелуев, постели... Он просто будет вежливым, внимательным, даже заботливым. А потом мягко, без скандалов, объяснит, что не готов к серьёзным отношениям. И больше никогда её не увидит.
Так было всегда. Началось это лет восемь назад, когда мать впервые осторожно спросила, не хочет ли он познакомиться с дочерью её подруги по даче. Кирилл тогда только что расстался со своей девушкой Алиной, с которой встречался почти пять лет, и сердце его ещё болело. Но мать смотрела на него с такой надеждой, что он не смог отказать. Он сходил на свидание, поужинал, вежливо попрощался – и больше не звонил.
Потом были другие. Наташа, библиотекарь со второго этажа, которую мать привела буквально за руку в гости, нарядив её в лучшее платье. Оксана, дочь маминой начальницы, высокая блондинка с громким голосом и железной хваткой – та сама пыталась его удержать, звонила, писала, но он мягко, но твёрдо оборвал контакт. Катя, Света, Марина, Лена – внучки, дочери, племянницы сослуживиц, приятельниц, старых знакомых. Все они были разными, но для Кирилла – одинаковыми. Он смотрел на них, слушал их голоса, улыбался им, а внутри оставался холодным и чужим.
Не потому, что они были плохими. Нет, среди них попадались умные, красивые, добрые женщины, с которыми можно было построить семью. Но Кирилл знал: как только отношения станут серьёзными, как только он приведёт девушку в дом, мать начнёт ревновать. Как ревновала к Алине. Она будет бояться потерять его. Будет искать недостатки у той, которую так хвалила, сначала вроде бы в шутку, потом с упрёками и слезами. А он не сможет сделать выбор между матерью и девушкой. И поэтому проще было не делать его вовсе.
Кирилл жалел мать. Анна Львовна родила его поздно, в сорок пять лет. Всю жизнь она проработала учительницей в начальной школе, а по ночам проверяла тетради, шила ему костюмы на утренники, вязала свитера, сидела у его кровати, когда он болел. Отец ушёл, когда Кириллу было три года, и мать больше никогда не вышла замуж. Вся её жизнь, вся её любовь, все её надежды были вложены в него. Он был её единственным смыслом, её проектом, её спасение