анимацию.

анимацию.
Мария сидела в коридоре больницы, глядя на белую стену, и не чувствовала ничего. Внутри неё было пусто и холодно, как в той канаве, в которую она провалилась несколько часов назад.
Следующие две недели превратились в кошмар. Операции, консилиумы, бесконечные разговоры с врачами, которые осторожно, но твёрдо давали понять: ходить Олег, скорее всего, не сможет. Травмы были серьёзными. Шансы на восстановление – минимальные.
Мария приходила в палату, смотрела на него – бледного, в гипсе, с трубками – и чувствовала, как внутри неё разрастается что-то невыносимо тягучее. Она не узнавала этого человека. И не хотела узнавать. Ей казалось, что этот сломанный, беспомощный мужчина – обуза. Что её жизнь, полная комфорта, света и красоты, теперь навсегда будет прикована к больничной койке.
Она решилась через месяц.
– Я подала на развод, – сказала она, стоя у двери его палаты. Он лежал с закрытыми глазами, но услышал её. – И на раздел имущества. Квартира твоя, к сожалению, но по ней мне полагается определенный процент. Так сказал юрист, я если честно, не совсем его поняла. А всё остальное – дача, счёт в банке – пополам. Ты получишь свою долю, но я не могу… не хочу быть сиделкой. Я хочу жить.
Олег открыл глаза. Он долго смотрел на неё – долго, молча, с какой-то странной усталой пустотой. А потом закрыл их снова.
– Уходи, – сказал он тихо.
И она ушла.
***
Развод прошёл быстро. Олег не стал спорить. Ему было уже всё равно. Он остался в той квартире, с которой у него были связаны воспоминания, но без неё. Мария получила хорошую сумму – от продажи дачи и доли в счетах хватило бы на несколько лет безбедной жизни. Отдых в санаториях, аренда дорогой квартиры, брендовая одежда, рестораны, клубы – она окунулась в ту жизнь, о которой мечтала, не замечая, как деньги тают с каждым днём.
Закончились они через два с половиной года. Быстро. Незаметно. В один прекрасный день, открыв банковское приложение, она увидела на счету восемь тысяч рублей. Ни работы, ни перспектив. Её круг общения, такой блестящий и весёлый, растворился, как только у неё закончились деньги. Подруги, которые с радостью ходили с ней по ресторанам, вдруг перестали отвечать на сообщения. Мужчины, которые восхищались её красотой, исчезли, как только поняли, что платить за ужин придётся им, а не ей.
Мария оказалась одна. Без гроша.
Ей пришлось съехать из арендованной квартиры, потому что платить было нечем. Вещи, которые она когда-то покупала с восторгом, ушли за копейки. И тогда она вспомнила, что у неё есть в собственности половина старого бабушкиного дома в каком-то захолустном посёлке, который остался ей от родственников и которого она никогда не видела. Деньги, вырученные за тряпки, позволили сделать минимум: поставить окна, перекрыть крышу и купить козу.
Посёлок назывался Глухово. Три улицы, магазин, закрывающийся в шесть вечера, и трасса, по которой раз в час проносились фуры. Мария поселилась в покосившемся домишке, где пахло сыростью и мышами. Соседи были молчаливые, суровые люди, которые смотрели на неё с подозрением, пока не поняли, что она теперь – такая же, как они.
Она торговала на придорожном рынке. Вместе с другими бабками и мужиками сидела под навесом, за пластиковым столом, раскладывала яблоки – вкусные, сладкие, которые давал её сад, огурцы, помидоры, молоко, которое надоила утром от своей козы Зорьки. Она научилась считать мелкие купюры и монеты деньгами, ловко отсчитывать сдачу, улыбаться покупателям, которые останавливались, чтобы купить домашнего творога. Руки её огрубели, лицо обветрилось, на солнце выступили веснушки, которых она раньше стеснялась, а теперь не замечала. Она похудела, волосы собирала в хвост, давно перестала красить ногти и носить то, что могло испачкаться. Впрочем, всё, что могло испачкаться, уже давно превратилось в обноски, которые она носила и дома, и для работы.
Стоял жаркий августовский полдень. Солнце пекло немилосердно, и Мария сидела под старым зонтом, лениво обмахиваясь сложенной газетой. На столе перед ней стояли лотки с яблокам