Как добывали черного соболя с белой грудью

Тайга притихла, только поленья в печурке потрескивают да ветер в щели свистит. Старик Ефим, потягивая чифир из жестяной кружки, прищурился на молодого парнишку из города, приехавшего за «колоритом».
«Соболя, говоришь, как добываем? – старик хмыкнул, поправив на коленях залатанную ватную куртку. – Это ж не медведя пугнуть. Это с умом. И с псом. Без пса – ты слепой в тайге.
Был у меня пес, Волчок. Помню, в тот год зима выдалась злющая, снега по пояс, инеем все ветви обтянуло, как стеклом. Пушнины не было, пусто. А тут слух прошел – на старом гарях, за Вороним ручьем, черный соболь объявился. Не просто черный, а с «воротничком» – грудью белой. Царский зверь.
Добирались до тех мест трое суток. На лыжах, с нартами. Волчок впереди пробивался, грудью тропу для меня делал. Нашел лазейку – под буреломом, меж корней кедра-великана. Следок. Не каждый разглядит: две точечки, прыжок, еще две. Легкий, как пух, по самому насту. Не проваливается. Волчок нос в снег уткнул, уши поставил трубой – понял, дело серьезное.
Пошли на удочку. Целый день петляли. Соболь – он умный, он не по прямой бежит. Кругами. С дерева на дерево, по буреломам, под снежными шапками. Пойдет, потом вернется по своему же следу, в сторону прыгнет и затаится. И смотри в оба – высунет мордочку из инея, глазки-бусинки блеснут, и нет его.
К вечеру Волчок запарился, язык на бок. Я тоже устал. Решили становиться на ночевку у ручья, под скалой. Развел я малый огонек, снег растопил. Волчок у ног прикорнул, но нос все равно дергается – чует.
И тут, под самый рассвет, как заскребет!.. Просыпаюсь – Волчка нет, только цепочка следов вверх по склону уходит, в гущу пихтача. Хватаю ружьецо, бегу. Вижу – Волчок у ствола лиственницы стоит, ощетинился, тихо рычит, а вверх морду задрав. Глядь – а он там.
Сидит на толстой сушине, свернулся в колечко, хвост пушистый на нос набросил. И смотрит. Не со страхом, нет. С достоинством таким… лесным. Мол, нашли, дескать. И что?
Подхожу я ближе. Волчок у ствола стоит, не рычит уже, а как бы указывает: вон он, хозяин. А соболь-то на меня смотрит. С высоты. Чует, что дело плохо, но не дрогнет. Гордый. В тайге все честно: или ты, или тебя.
Вот он этот миг. Усталость вся ушла, в глазах стало ясно-ясно, и дышишь тихо, будто и не дышишь вовсе. Рука сама подняла старый, проверенную «мелкашку». Не трясется. Вижу не всего зверька, а точку – чуть ниже головы, где позвоночник. Чтобы чисто. Чтобы шкурку царскую не испортить и муки не причинять.
Выстрел в зимней тайге – он особенный. Не грохот, а резкий, короткий хлопок. Эхо от скалы отскочило и замерло, поглощенное снегом и пихтами.
Пуля нашла свою цель. Соболь лишь вздрогнул, словно от толчка, и мягко, пушистым комом, сполз с сушины в глубокий снег у подножия дерева. Без суеты. По-хозяйски.
Волчок рванулся вперед, но по моей команде замер, только носом потрогал теплую шкурку и взглянул на меня: работа сделана.
Подошел, поднял. Тельце еще теплое, гибкое, а в глазах – уже пустота, стеклянный блеск. Неловко стало, да. Не перед зверем – перед самим порядком вещей. Потому что не я его взял. Мы с Волчком – одна сторона. Он, соболь – другая. А третья сторона – тайга. Она сегодня решила: моя пуля оказалась точнее его хитрости. Его гордость наказала. А мою выдержку – наградила.
Шкурку, конечно, снял аккуратно, пока не остыл. Дорого тогда за нее отдали. Но вот что помню до сих пор – не деньги. А его взгляд с дерева. И тишину в лесу после выстрела. Не пустую, а густую, довольную. Мол, честно».
Ефим допил чифир, поставил кружку на стол. В печке угольки рухнули, осыпавшись алым светом на его морщинистое, как коряга, лицо. Волчок, чей портрет в виде пожелтевшей фотографии висел над кроватью, смотрел с нее преданными глазами. История была закончена. Тайга за стенами избушки снова стала просто темным, бескрайним лесом, а не полем для древней игры.