26.04.2026 13:09
Вот история о том, как весенняя распутица заставила меня сидеть в избе целую неделю — и чему меня научило это вынужденное безделье.
Вот история о том, как весенняя распутица заставила меня сидеть в избе целую неделю — и чему меня научило это вынужденное безделье.
Апрель. Снег таял быстро, дороги развезло, река вскрылась — ни пройти, ни проехать. Я остался на заимке один, без надежды на скорое возвращение в посёлок. Припасы ещё были — мешок сухарей, соль, немного муки и рыбы. Печь топилась сырыми дровами, они шипели, дымили, но тепло давали.
Первый день я злился. Рвал и метал, ругал погоду, тайгу, себя. Второй день — тосковал. Сидел у окна, смотрел на мутные ручьи, бегущие по дороге, на серое небо, на чёрные проталины. Третий день — начал прислушиваться.
В избе было тихо. Только мыши шуршали за печью да капало с крыши. Я сидел и слушал. Сначала звуки казались хаотичными. Потом я начал различать: вот капля упала на железо — звонко; вот на дерево — глухо; вот ветер задул в трубу — завыл; вот дрова прогнулись — застонали.
Четвёртый день я взял книгу. Старую, потрёпанную, отцовскую — охотничьи рассказы. Читал медленно, перечитывал, представлял героев. Потом отложил, снова смотрел в окно, на тайгу, которая постепенно оживала. Птицы прилетели, снегири, синицы.
Пятый день я вышел на крыльцо. Вода кругом, грязь, но дышать легко. Я набрал из ручья воды, вскипятил чай. Сидел, пил, смотрел, как в небе тянутся гусиные косяки. Шестой день я начал убирать избу, протёр окна, перебрал снаряжение. Не от скуки — от потребности в порядке.
Седьмой день я проснулся от стука. Кто-то скрёбся в дверь. Открыл — сосед, старик эвенк, улыбается: «За тобой? Дорога подсохла, пойдём?» Я собрал рюкзак, закрыл избу на щеколду, оставил на полке соль, спички, сухари — для следующего.
Идя по тропе, я оглянулся. Изба стояла на пригорке, чёрная, но с белыми полосами талого снега на крыше. Внутри, за стенами, осталась неделя тишины, неделя ожидания, неделя, когда я научился не спешить, а слушать. И принимать тайгу такой, какая она есть — с распутицей, морозом, комарами и безветрием.
Апрель. Снег таял быстро, дороги развезло, река вскрылась — ни пройти, ни проехать. Я остался на заимке один, без надежды на скорое возвращение в посёлок. Припасы ещё были — мешок сухарей, соль, немного муки и рыбы. Печь топилась сырыми дровами, они шипели, дымили, но тепло давали.
Первый день я злился. Рвал и метал, ругал погоду, тайгу, себя. Второй день — тосковал. Сидел у окна, смотрел на мутные ручьи, бегущие по дороге, на серое небо, на чёрные проталины. Третий день — начал прислушиваться.
В избе было тихо. Только мыши шуршали за печью да капало с крыши. Я сидел и слушал. Сначала звуки казались хаотичными. Потом я начал различать: вот капля упала на железо — звонко; вот на дерево — глухо; вот ветер задул в трубу — завыл; вот дрова прогнулись — застонали.
Четвёртый день я взял книгу. Старую, потрёпанную, отцовскую — охотничьи рассказы. Читал медленно, перечитывал, представлял героев. Потом отложил, снова смотрел в окно, на тайгу, которая постепенно оживала. Птицы прилетели, снегири, синицы.
Пятый день я вышел на крыльцо. Вода кругом, грязь, но дышать легко. Я набрал из ручья воды, вскипятил чай. Сидел, пил, смотрел, как в небе тянутся гусиные косяки. Шестой день я начал убирать избу, протёр окна, перебрал снаряжение. Не от скуки — от потребности в порядке.
Седьмой день я проснулся от стука. Кто-то скрёбся в дверь. Открыл — сосед, старик эвенк, улыбается: «За тобой? Дорога подсохла, пойдём?» Я собрал рюкзак, закрыл избу на щеколду, оставил на полке соль, спички, сухари — для следующего.
Идя по тропе, я оглянулся. Изба стояла на пригорке, чёрная, но с белыми полосами талого снега на крыше. Внутри, за стенами, осталась неделя тишины, неделя ожидания, неделя, когда я научился не спешить, а слушать. И принимать тайгу такой, какая она есть — с распутицей, морозом, комарами и безветрием.