Вот история о верности — о том, как старый пёс многому меня научил, и как однажды он ушёл в лес, чтобы не умирать на моих глазах.
Буран появился у меня щенком — слепым комочком шерсти, который тыкался носом в мои ладони, искал тепло. Отдал мне его сосед по угодьям, старовер. Я выходил его, кормил из соски, спал с ним на нарах. Он рос быстро, к осени уже бегал за мной в тайгу. Учил я его не охоте — он сам учился, нюхом, слухом, чутьём.
Буран работал молча. Не лаял попусту, не гонял зря зверя. Мог часами стоять под деревом и звать меня лаем, глядя на соболя, пока я подходил. Он знал, где я поставлю капкан, и обходил его стороной. Он знал, когда я устал, и ложился рядом, согревая.
Однажды, уже старым, он не встал утром. Лежал у себя в будке, тяжело дышал, глаза мутные. Я понял — пришло время. Сидел рядом, гладил его по голове, шептал что-то. Он лизнул мою руку, попытался приподняться, но не смог.
Я ушёл на обход капканов. Вернулся — Бурана нет. След на снегу, к двери, потом в лес. Я пошёл по следу. Он вёл в глубь тайги, к старой лиственнице, где мы часто отдыхали. Буран лежал под ней, уткнувшись носом в снег. Не дышал.
Я вырыл могилу, засыпал, поставил камень. Сидел, курил, смотрел на закат. И думал: сколько мы вместе прошли, сколько зим, сколько пурги. Ни разу он не подвёл, не струсил, не предал. Ушёл по-собачьи — один, чтобы не видеть моих слёз.
С тех пор я заводил других собак, в тайге без помощника нельзя. Никто так не запал в душу, как Буран. Каждая вылазка в тайгу — с ним, в памяти. И когда я ставлю капканы, я всё так же прислушиваюсь, жду, что вот-вот раздастся его тихое «фырк» из-за спины. Но тишина. И я иду дальше.
Вот история о верности — о том, как старый пёс многому меня научил, и как однажды он ушёл в лес, чтобы не умирать на моих глазах.
