20.04.2026 23:16
Вот история о том, как в тайге встречаются не только звери, но и люди, оставленные временем.
Вот история о том, как в тайге встречаются не только звери, но и люди, оставленные временем.
Было это уже под конец сезона, в начале марта, когда солнце начинало пригревать, но мороз по ночам держал крепко. Я закрывал дальние капканы и наткнулся на избушку, которой раньше не видел. Маленькая, почерневшая от времени, крыша просела, дверь висела на одной петле.
Заглянул внутрь. Пахло сыростью и старым деревом. На нарах — истлевший тулуп, на столе — жестяная кружка, ржавый нож, деревянная ложка. На стене — старый, пожелтевший лист бумаги, приколотый гвоздём. Я подошёл, прочитал. Крупным, детским почерком было написано: «Здесь жил и промышлял Василий Иванович Смирнов. 1952–1971». Дальше — не разобрать, бумага выцвела.
Я стоял и смотрел на эту записку. Кто он был, Василий Иванович? Откуда пришёл? Куда ушёл? Почему не вернулся? Вопросы без ответов. Я обвёл взглядом избу. В углу — ржавая печка-буржуйка, на полке — пустые консервные банки, на полу — обрывки газет семидесятых годов.
Я не стал ничего брать. Вышел, прикрыл дверь, насколько мог. Постоял, глядя на избу. Потом развернулся и пошёл дальше, к своим капканам. Весь день меня не покидало странное чувство. Будто я заглянул в чужую жизнь, в чужую судьбу. Увидел, как человек жил здесь, работал, ждал весны. И исчез.
Вечером, в своей избе, я сидел у печи и думал. Когда-то и моя изба станет такой же. Заброшенной, забытой. Кто-то заглянет в окно, прочитает мою записку — если оставлю — и пойдёт дальше. И это правильно. Тайга не помнит имён. Она помнит только дела.
Было это уже под конец сезона, в начале марта, когда солнце начинало пригревать, но мороз по ночам держал крепко. Я закрывал дальние капканы и наткнулся на избушку, которой раньше не видел. Маленькая, почерневшая от времени, крыша просела, дверь висела на одной петле.
Заглянул внутрь. Пахло сыростью и старым деревом. На нарах — истлевший тулуп, на столе — жестяная кружка, ржавый нож, деревянная ложка. На стене — старый, пожелтевший лист бумаги, приколотый гвоздём. Я подошёл, прочитал. Крупным, детским почерком было написано: «Здесь жил и промышлял Василий Иванович Смирнов. 1952–1971». Дальше — не разобрать, бумага выцвела.
Я стоял и смотрел на эту записку. Кто он был, Василий Иванович? Откуда пришёл? Куда ушёл? Почему не вернулся? Вопросы без ответов. Я обвёл взглядом избу. В углу — ржавая печка-буржуйка, на полке — пустые консервные банки, на полу — обрывки газет семидесятых годов.
Я не стал ничего брать. Вышел, прикрыл дверь, насколько мог. Постоял, глядя на избу. Потом развернулся и пошёл дальше, к своим капканам. Весь день меня не покидало странное чувство. Будто я заглянул в чужую жизнь, в чужую судьбу. Увидел, как человек жил здесь, работал, ждал весны. И исчез.
Вечером, в своей избе, я сидел у печи и думал. Когда-то и моя изба станет такой же. Заброшенной, забытой. Кто-то заглянет в окно, прочитает мою записку — если оставлю — и пойдёт дальше. И это правильно. Тайга не помнит имён. Она помнит только дела.