Горсть соли и сухари: как я выживал на Высоком Болоте

Стоял тот год неурожайным. Белка ушла, соболь мельчал да хитровал. К февралю в избушке на Высоком Болоте у меня оставалась горсть соли, мешок сухарей да полкотелка льняного масла. Ружье молчало неделями.

Сначала экономил. Съедал в день два сухаря, размоченных в горячей воде с каплей масла. Потом — один. Потом стал варить похлебку из старой, позапрошлогодней юколы — сушеной рыбы, что висела под потолком как резерв. Она была твердой, как камень, и отдавала пылью, но давала силы.

Силы таяли. На морозе стало знобить, хотя одежда была та же. Ноги при ходьбе по снегу стали заплетаться. В голове — туман, мысли вязкие, медленные. Но останавливаться было нельзя. Остановишься — замерзнешь. Я продолжал каждый день делать обход. Брал ружье, хотя патроны берег как золото, и шел по своему участку. Не столько в надежде добыть что-то, сколько по инерции, по заведенному порядку. Чтобы не сломаться.

Однажды, на краю болота, увидел рябчика. Сидел на нижней ветке ели, нахохлившись. Обычно стрелять в него с руки — пустая трата дроби. Но тогда это был вопрос жизни. Я поднял ружье. Руки дрожали, мушка прыгала перед глазами. Секунда, вторая… Выстрел. Промах. Рябчик с шумом взлетел и скрылся. Я стоял и смотрел в пустоту, и во рту было горько не от порохового дыма, а от бессилия.

Вечером, сидя у печи, я понял, что нужно менять тактику. Не могу больше полагаться на ружье. Достал из сундука стальные проволоки для петель. На следующий день поставил десяток петель на заячьих тропах у ивняка. Нехитрая работа отняла последние силы.

Через два дня в одной из петель бился заяц-беляк. Тощий, но живой. Я добыл его, и руки не дрожали. Шкурку снял бережно — она тоже ценность. А мясо порезал на мелкие куски и сварил в котелке. Бульон был жидким, почти прозрачным, но это был самый вкусный суп в моей жизни. Я ел его медленно, крошечными глотками, чувствуя, как тепло и сила по капле возвращаются в тело.

Я не наелся тогда досыта. Но этого хватило, чтобы продержаться еще несколько дней, пока не подморозило и не пошел наконец рябчик на ягодники, где я смог подобраться к нему ближе.

Голод не героичен. Он постыден и унизителен. Он заставляет умнеть и быть безжалостным — прежде всего к самому себе. Тайга в ту зиму не пыталась меня убить. Она просто проверяла: хватит ли у меня ума сменить тактику, хватит ли воли делать простую, рутинную работу, когда тело отказывается служить, и хватит ли смирения есть то, что есть, а не мечтать о том, чего нет.

Это был не бой. Это был экзамен на выживание. И я его сдал. Не с победным кличем, а с тихим, усталым облегчением, допив последнюю кружку слабого бульона.