15.10.2025 13:45
Эта история — про старую горелую лиственницу у избушки на Краю Соснового бора.
Эта история — про старую горелую лиственницу у избушки на Краю Соснового бора.
Стояла та лиственница кривая, с обугленным боком — молния, видно, когда-то хватила. А в дупле у нее семья летяг жила. По ночам они выходили, словно серые призраки, с ветки на ветку планировали. Я к ним привык, как к тиканью стенных часов. Как-то раз вернулся с промысла поздно, усталый, а на пороге — рысенок сидит, матерый уже, с кисточками на ушах. Уставился на меня желтыми глазами, потом медленно, не торопясь, в сторону дупла глянул и скрылся в сумерках. Подошел к лиственнице, глядь — а на стволе свежие глубокие царапины. Понял тогда: он не меня караулил. Он летяг стерег. А меня просто за соседа признал и предупредил, мол, не мешай, тут моя охота.
И вот что удивительно: с тех пор я будто стал своим в этом лесу. Рысь ту я частенько видел — всегда молча, всегда на почтительном расстоянии. А однажды зимним утром нашел у порога свежепойманного зайца-беляка. Лежит, аккуратно так сложен. Не знаю, кто подкинул — рысь ли, может, тот старый ворон, что на крыше жил. Но это был урок. Урок того, что в тайге не только берут. Иногда — дарят. И самые важные дары — те, что без слов, от одного одинокого сердца — другому. А та лиственница, погорелая, стоит до сих пор. И когда ветер в ее ветвях гудит, мне слышится не песня, а тихий разговор — о том, что все мы, звери и люди, в конце концов, просто соседи по этой суровой и бесконечно щедрой земле.
Стояла та лиственница кривая, с обугленным боком — молния, видно, когда-то хватила. А в дупле у нее семья летяг жила. По ночам они выходили, словно серые призраки, с ветки на ветку планировали. Я к ним привык, как к тиканью стенных часов. Как-то раз вернулся с промысла поздно, усталый, а на пороге — рысенок сидит, матерый уже, с кисточками на ушах. Уставился на меня желтыми глазами, потом медленно, не торопясь, в сторону дупла глянул и скрылся в сумерках. Подошел к лиственнице, глядь — а на стволе свежие глубокие царапины. Понял тогда: он не меня караулил. Он летяг стерег. А меня просто за соседа признал и предупредил, мол, не мешай, тут моя охота.
И вот что удивительно: с тех пор я будто стал своим в этом лесу. Рысь ту я частенько видел — всегда молча, всегда на почтительном расстоянии. А однажды зимним утром нашел у порога свежепойманного зайца-беляка. Лежит, аккуратно так сложен. Не знаю, кто подкинул — рысь ли, может, тот старый ворон, что на крыше жил. Но это был урок. Урок того, что в тайге не только берут. Иногда — дарят. И самые важные дары — те, что без слов, от одного одинокого сердца — другому. А та лиственница, погорелая, стоит до сих пор. И когда ветер в ее ветвях гудит, мне слышится не песня, а тихий разговор — о том, что все мы, звери и люди, в конце концов, просто соседи по этой суровой и бесконечно щедрой земле.