26.10.2025 10:08
Первая зимовка: как я выследил соболя Бороду
Расскажу про ту зиму, когда я впервые остался в тайге один.
Было мне тогда восемнадцать годков. Отец мой, простудившись на промысле, слег в поселке, и надо было зимовку держать одному. Избушка наша на Черной речке стояла верстах в тридцати от жилья, и вел к ней лишь звериный след. Проводил меня отец до края болота, сунул в руки мешок с сухарями да ящик с дробиной, глянул в глаза сурово: «Не опозорь нашу фамилию. Изба — твоя крепость. Промысел — твоя молитва».
Дошел я засветло. Ступил на порог — и охнул: холодно, как в склепе, и тихо, что в ушах звенело. Первым делом — печь. Руки дрожали, спички сырые, еле огня добыл. Пока буржуйка раскалялась, обошел с ружьем кругом избы, слушал. Но тайга молчала, выжидала.
Наутро началась одна и та же песня. Подъем затемна. Костер в печи, каша из крупы да снеговой воды. Потом — на лыжню. Отец учил: «Не беги за зверем. Он сам придет». Я и не бежал. По девять часов кряду ходил проверял путики. Мороз щипал щеки, ноги коченели. Сначала томила тоска и страх одиночества. А потом, недели через две, слух обострился. Я научился различать, как снегирь крыльями шелестит за тридцать саженей, и по хрусту наста понимал — не ветка упала, а рябчик с ветки слетел.
Главным испытанием стал старый, умный соболь, которого я прозвал Бородой — по седой шерсти на грудке. Он чуял мои капканы за версту, обходил все мои ловушки. Я неделю ходил за ним по кругу, как одержимый, изучал его повадки, пока не нашел его «уборную» — пень под выворотнем. Там и поставил последний, лучший свой капкан, натертый пихтовой смолой. И дождался.
Когда я принес его в избу, то не было радости. Была тихая, суровая уверенность. Я снял шкурку так чисто, как не снимут иные старики. И в ту ночь, поев досыта жареной на рожне куропатки, я впервые за все время крепко уснул без мыслей и страхов.
А утром вышел из заимки отца, глянул на свои следы, на иней на соснах и понял: я не чужой здесь. Я часть этого молчаливого, строгого мира. Я не победил тайгу. Она просто впустила меня в свой круг, приняла как равного. И эта наука, выученная в одиночестве у печки, под вой вьюги, оказалась главной в моей жизни. Не стрелять метко, а видеть далеко. Не бороться с лесом, а понимать его. И знать, что твоя сила — в умении быть одному, но не одиноким. Вот так-то…
Было мне тогда восемнадцать годков. Отец мой, простудившись на промысле, слег в поселке, и надо было зимовку держать одному. Избушка наша на Черной речке стояла верстах в тридцати от жилья, и вел к ней лишь звериный след. Проводил меня отец до края болота, сунул в руки мешок с сухарями да ящик с дробиной, глянул в глаза сурово: «Не опозорь нашу фамилию. Изба — твоя крепость. Промысел — твоя молитва».
Дошел я засветло. Ступил на порог — и охнул: холодно, как в склепе, и тихо, что в ушах звенело. Первым делом — печь. Руки дрожали, спички сырые, еле огня добыл. Пока буржуйка раскалялась, обошел с ружьем кругом избы, слушал. Но тайга молчала, выжидала.
Наутро началась одна и та же песня. Подъем затемна. Костер в печи, каша из крупы да снеговой воды. Потом — на лыжню. Отец учил: «Не беги за зверем. Он сам придет». Я и не бежал. По девять часов кряду ходил проверял путики. Мороз щипал щеки, ноги коченели. Сначала томила тоска и страх одиночества. А потом, недели через две, слух обострился. Я научился различать, как снегирь крыльями шелестит за тридцать саженей, и по хрусту наста понимал — не ветка упала, а рябчик с ветки слетел.
Главным испытанием стал старый, умный соболь, которого я прозвал Бородой — по седой шерсти на грудке. Он чуял мои капканы за версту, обходил все мои ловушки. Я неделю ходил за ним по кругу, как одержимый, изучал его повадки, пока не нашел его «уборную» — пень под выворотнем. Там и поставил последний, лучший свой капкан, натертый пихтовой смолой. И дождался.
Когда я принес его в избу, то не было радости. Была тихая, суровая уверенность. Я снял шкурку так чисто, как не снимут иные старики. И в ту ночь, поев досыта жареной на рожне куропатки, я впервые за все время крепко уснул без мыслей и страхов.
А утром вышел из заимки отца, глянул на свои следы, на иней на соснах и понял: я не чужой здесь. Я часть этого молчаливого, строгого мира. Я не победил тайгу. Она просто впустила меня в свой круг, приняла как равного. И эта наука, выученная в одиночестве у печки, под вой вьюги, оказалась главной в моей жизни. Не стрелять метко, а видеть далеко. Не бороться с лесом, а понимать его. И знать, что твоя сила — в умении быть одному, но не одиноким. Вот так-то…