Стоял октябрь.

Стоял октябрь. В избе на Еловом ключе я остался один — напарник сломал ногу и уехал в поселок. Задача была проста и огромна: подготовиться к зиме в одиночку. Не просто выжить, а встретить её хозяином.

Первым делом — дрова. Не несколько кубов, а полная поленница под навесом, с горкой. Лиственница, чтобы в лютые морозы печь не пустовала. Рубил с утра дотемна. Топор притуплялся о мерзлую древесину, отдавая в кисти звонкой отдачей. Ладони, несмотря на рукавицы, покрывались кровавыми мозолями, которые к вечеру жгло огнём. Спина ныла так, что по ночам не мог найти удобной позы на жестких нарах. Но останавливаться было нельзя: каждый недополенный куб — это риск замёрзнуть в феврале.

Потом — вода. Бочку на санях отвозил к проруби, наполнял до краёв. Дорога обратно в горку — ад. Ноги разъезжались, сани норовили опрокинуться, ледяная вода обдавала полушубок, моментально смерзаясь коркой. Делал по два рейса в день, пока не заполнил все ёмкости у печки.

Затем — провизия. Солил оставшееся от напарника мясо лося в кадке, перебирал мешок с сухарями, отсеивая крошки и плесень. Весь пол был заставлен мисками, мешками, берестяными туесками. В воздухе стояла густая смесь запахов: дыма, соли, хвои и собственного пота.

Вечерами, когда сил хватало только на то, чтобы сварить похлёбку, я сидел у печи и прислушивался. Не к звукам — к тишине. Она сгущалась с каждым днём, становясь осязаемой, как стена. И в этой тишине рождался странный диалог. Не с духами тайги, а с самим собой. Голос в голове, усталый и спокойный, спрашивал: «Выдержишь?» И другой, такой же усталый, но упрямый, отвечал: «Надо — значит, выдержу».

Самым трудным был последний этап — проверка и смазка всех лыж, капканов, приготовление мазей для обуви, починка одежды. Игла выскальзывала из одеревеневших пальцев, нитки путались. В такие моменты злость подступала комом к горлу. Хотелось швырнуть всё к чёрту, крикнуть на непослушные руки. Но кричать было не на кого. Только сжать зубы, перевести дыхание и сделать следующий стежок. Медленно. Неуклюже. Но сделать.

Когда работа была закончена, я вышел на крыльцо. Над тайгой висела первая звёздная ночь с настоящим морозцем. Изба была полна дров, воды, припасов. Всё было готово. Никакого торжества я не чувствовал. Только глухую, костную усталость и тихое, каменное спокойствие. Я посмотрел на тёмный лес и просто кивнул. Мол, договорились. Я готов.

Вот и вся романтика. Не в красоте закатов, а в мозолях на руках. Не в разговорах с природой, а в молчаливом единоборстве с собой. В понимании, что твоя жизнь зависит не от удачи, а от количества нарубленных дров и от того, насколько крепко ты зашил дырку в рукавице. И в этом — странная, суровая свобода.