20.10.2025 13:09
Встреча с медведем-шатуном на реке Ульбе
Было это давно, на реке Ульбе. Шли мы с моей лайкой, Бертой, по осенней тайге, за белкой. День уже клонился к вечеру, в воздухе пахло первым морозцем и прелой листвой.
Вдруг Берта, что всегда впереди порхала как бабочка, замерла в стойке. Вся напряглась, шерсть на загривке дыбом, но не лаяла. Тихо, зловеще зарычала. Я сразу понял – дело серьезное. Из-за ветровала, метрах в двадцати, поднялась огромная бурая масса. Медведь-шатун. Худой, злой, с голодным блеском в маленьких глазах.
Сердце у меня в груди заколотилось, будто барабан. Руки сами к ружью потянулись. Но стрелять – верная гибель. Раненый шатун – это сама смерть. Я медленно, не дыша, начал пятиться назад, за ствол толстой пихты. Шепчу Берте: «Тише, девочка, тихо...».
А она, умница моя, поняла все без слов. Не бросилась с лаем, не кинулась геройствовать. Она лишь встала между мной и зверем, не спуская с него глаз, и рычала, низко, утробно, показывая, что не отступит. Это был не вызов, а предупреждение.
Медведь встал на дыбы, пошевеливал носом, оценивая ситуацию. Видел он перед собой не добычу, а двоих – человека с железной палкой и зверя, готового стоять насмерть. Постоял он так, кажется, целую вечность, потом тяжело вздохнул, опустился на все четыре лапы и, не спеша, развернулся.
Он пошел прочь, его могучая спина скрылась в зарослях багульника. Мы с Бертой еще долго стояли, не двигаясь, слушая, как уходят его шаги. Вот так мы и разошлись с хозяином тайги миром. А Берте тот день кусок сахара из моих скудных запасов стоил. Она поняла все правильно – не всегда сила в нападении, иногда настоящая мудрость – в том, чтобы дать другому уйти.
Вдруг Берта, что всегда впереди порхала как бабочка, замерла в стойке. Вся напряглась, шерсть на загривке дыбом, но не лаяла. Тихо, зловеще зарычала. Я сразу понял – дело серьезное. Из-за ветровала, метрах в двадцати, поднялась огромная бурая масса. Медведь-шатун. Худой, злой, с голодным блеском в маленьких глазах.
Сердце у меня в груди заколотилось, будто барабан. Руки сами к ружью потянулись. Но стрелять – верная гибель. Раненый шатун – это сама смерть. Я медленно, не дыша, начал пятиться назад, за ствол толстой пихты. Шепчу Берте: «Тише, девочка, тихо...».
А она, умница моя, поняла все без слов. Не бросилась с лаем, не кинулась геройствовать. Она лишь встала между мной и зверем, не спуская с него глаз, и рычала, низко, утробно, показывая, что не отступит. Это был не вызов, а предупреждение.
Медведь встал на дыбы, пошевеливал носом, оценивая ситуацию. Видел он перед собой не добычу, а двоих – человека с железной палкой и зверя, готового стоять насмерть. Постоял он так, кажется, целую вечность, потом тяжело вздохнул, опустился на все четыре лапы и, не спеша, развернулся.
Он пошел прочь, его могучая спина скрылась в зарослях багульника. Мы с Бертой еще долго стояли, не двигаясь, слушая, как уходят его шаги. Вот так мы и разошлись с хозяином тайги миром. А Берте тот день кусок сахара из моих скудных запасов стоил. Она поняла все правильно – не всегда сила в нападении, иногда настоящая мудрость – в том, чтобы дать другому уйти.