Расскажу про ту осень, когда я впервые промышлял на своем собственным промысловым участке.

Расскажу про ту осень, когда я впервые промышлял на своем собственным промысловым участке. Было мне тогда двадцать с хвостиком, а на руках — похоронка на отца.

Участок он мне завещал на Краю Света — так мы звали дальнюю заимку за тремя перевалами. Добрался я туда в сентябре, по первым порошам. Избушка стояла покосившаяся, крыша мохом проросла. Первую неделю не за зверем ходил, а с топором да пилой воевал: латал кровлю, конопатил щели, рубил дрова в запас. Руки в мозолях, спина гудела по ночам, но работа эта меня спасала — не давала думать о том, что я теперь совсем один.

А потом пошел на разведку. Отец говорил: «Хозяин тайги не тот, кто много стреляет, а тот, кто знает, где зверь жирует». Я неделями ходил по распадкам, запоминал каждую еланку, каждую черневую тайгу, где кедровый орех уродился. Нашел соболиные уборные — пни, где зверь метит границы, выследил тропы, по которым рысь на водопой ходит. Завел промысловую тетрадь, как учил отец, помечал: «Здесь заячьи тропы», «Тут рябчики на ягодниках собираются».

Главной добычей был соболь. И главным моим соперником — старый, матерый самец, которого я по отпечаткам лап окрестил Куни́цей — уж больно он хитрый был. Он мои капканы чуял, как собака, обходил стороной, а однажды даже помет на самый лучший самолов оставил — насмешка чистой воды. Я злился, конечно. Но и уважение зверю росло.

Перелом наступил в ноябре, когда ударили настоящие морозы. Я проснулся от воя — не ветра, а волков. Стая легла на мою тропу. Сердце в пятки ушло: без лыжни я в ловушке. Взял ружье, вышел на крыльцо. Глаза в темноте светятся. Выстрелил в воздух — не ушли. Простоял так до рассвета, окоченевший, с ружьем наизготовку. А утром нашел их следы — кружили вокруг избушки, да так и не решились.

И в ту ночь со мной что-то случилось. Страх как рукой сняло. Я понял, что теперь это МОЙ дом, и я его не отдам. На следующий день пошел по волчьему следу, нашел их дневку и капканом с мясом оленя одного молодого волка поймал…

А с Куни́цей я сладил иначе. Перестал ставить капканы на его тропах. Нашел место, где он на полевок охотился, и поставил кулемку. И попался он мне, красавец, шкурка смольная, без сединки.

Когда я вез свою первую добычу в поселок, на сердце было и гордо, и пусто. Будто главу из книги прочел и перевернул. Я выстоял. Не просто пережил зиму, а вписался в тайгу, как новый зуб в пасть к старому зверю. И понял тогда главную отцовскую науку: сила не в том, чтобы победить тайгу. Сила — в том, чтобы стать ее частью. Чтобы молчание ее было тебе не врагом, а беседой. Чтобы след на снегу был не просто меткой, а письмом, которое ты умеешь прочесть. Вот так-то.