29.10.2025 12:30
Соболь-хитрец и пёс Туман: охота у лиственницы
Расскажу про пса Тумана и хитрейшего соболя, что чуть было не оставил меня с носом.
Было это в конце октября, по первому снежку. Вышел я на промысел с Туманом — лайкой умной, чутьистой. Нашли свежий след — крупный, самец, и пошел он не обычными тропами, а напрямик, через бурелом. Туман залился — и вперед. Я за ним. Думал, дело на час.
А этот соболь, будто бес в шкурке, повел нас по такой круговерти, что к полудню я вспомнил все плохие слова. Шел он не просто так — петлял, с дерева на дерево перемахивал, обратными следами запутывал. Туман, бедный, нос в снегу, визжит от злости, а взять не может.
Вот мы выскакиваем на просеку, а зверь — на высокую лиственницу. Сидит, помахивает пушистым хвостом, смотрит сверху. Я ружье поднял, а стрелять жалко — шкурка-то ценная, испортишь.
Ждал я долго. Ноги затекли, мороз щипал нос. И вот слышу — тихий шорох. Гляжу — он. Крадется по ветвям, не спеша, оглядывается, где эта шумная собака. Спустился на нижнюю сухую ель, как раз напротив меня. Я замер.
В этот момент Туман начал лаять с новой силой, Соболь метнулся — но не назад, а вперед, как раз на ту самую ель, где я стоял. Он увидел меня, замер на мгновение, его черные бусинки-глаза расширились от удивления. В этом мгновении и был весь промысел.
Выстрел был точным. Шкурка осталась цела. Подошел я, поднял его — тяжелый, шерсть лоснится. И чувствую не гордость, а уважение. Он заслужил свою жизнь своей хитростью, а я — свою добычу своим терпением.
Вечером, у печки, я дал Туману двойную порцию каши с добытой ранее белкой. «Молодец, — говорю, — сработали мы с тобой, как надо». А тот соболь до сих пор мне снится иногда — умный, быстрый, настоящий хозяин тайги, который научил меня, что против зверя нужно включать не только ноги и ружье, но и голову. Вот так-то.
Было это в конце октября, по первому снежку. Вышел я на промысел с Туманом — лайкой умной, чутьистой. Нашли свежий след — крупный, самец, и пошел он не обычными тропами, а напрямик, через бурелом. Туман залился — и вперед. Я за ним. Думал, дело на час.
А этот соболь, будто бес в шкурке, повел нас по такой круговерти, что к полудню я вспомнил все плохие слова. Шел он не просто так — петлял, с дерева на дерево перемахивал, обратными следами запутывал. Туман, бедный, нос в снегу, визжит от злости, а взять не может.
Вот мы выскакиваем на просеку, а зверь — на высокую лиственницу. Сидит, помахивает пушистым хвостом, смотрит сверху. Я ружье поднял, а стрелять жалко — шкурка-то ценная, испортишь.
Ждал я долго. Ноги затекли, мороз щипал нос. И вот слышу — тихий шорох. Гляжу — он. Крадется по ветвям, не спеша, оглядывается, где эта шумная собака. Спустился на нижнюю сухую ель, как раз напротив меня. Я замер.
В этот момент Туман начал лаять с новой силой, Соболь метнулся — но не назад, а вперед, как раз на ту самую ель, где я стоял. Он увидел меня, замер на мгновение, его черные бусинки-глаза расширились от удивления. В этом мгновении и был весь промысел.
Выстрел был точным. Шкурка осталась цела. Подошел я, поднял его — тяжелый, шерсть лоснится. И чувствую не гордость, а уважение. Он заслужил свою жизнь своей хитростью, а я — свою добычу своим терпением.
Вечером, у печки, я дал Туману двойную порцию каши с добытой ранее белкой. «Молодец, — говорю, — сработали мы с тобой, как надо». А тот соболь до сих пор мне снится иногда — умный, быстрый, настоящий хозяин тайги, который научил меня, что против зверя нужно включать не только ноги и ружье, но и голову. Вот так-то.