Садись ближе.

Садись ближе. Расскажу про шатуна — историю, которую редко кому повествую. От этих воспоминаний до сих пор мороз по коже.

Было это в конце декабря, в глухую пору, когда солнце лишь краешком показывается из-за сопок. Я проверял капканы далеко от избушки, в черневой тайге. День был тихий, морозный, снег рыхлый, по колено. И вдруг — наткнулся на свежий след. Не обычный мишкин след, а широкий, размашистый, с бороздами от когтей. Сердце похолодело: шатун. Зверь, которого зима с ума свела, который не спит и голоден до остервенения.

Я сразу назад, к лыжне. Но он уже чуял меня. Слышу — сзади хруст веток, тяжелое, частое дыхание. Оглянулся — вижу его. Шерсть взъерошенная, сосульки на брюхе, глаза мутные, пустые. Он шел на меня, не скрываясь, покачивая головой.

Стрелять навылет было бессмысленно — только разозлишь. Я помнил наказ отца: «От шатуна не убежишь. С ним надо говорить на его языке». Ружье было одно, патроны — считаные. Я отступал к высокому, густому ельнику. Ноги подкашивались, но я знал — надо заставить его полезть через чащу, где он замедлится.

Он шел за мной, ломая молодые деревца. Я вскарабкался на старую, корявую ель, что стояла на пригорке. Устроился в развилке, в полутора метрах от земли. Руки тряслись, но я зарядил ружье картечью.

Он подошел к дереву, встал на дыбы. Зловонное, горячее дыхание обдало мне лицо. Я видел каждый коготь на его лапах, желтые зубы, из которых капала слюна. Он ревел, тряс дерево, но ель держалась. Я прицелился в открытую пасть — единственное уязвимое место.

И в тот миг наши глаза встретились. И я увидел не просто зверя. Я увидел боль. Боль от голода, от безысходности, от сломанного природного порядка. Он был не монстром, а жертвой — жертвой голодной зимы, что отобрала у него покой.

Я выстрелил в воздух рядом с ним. Оглушительный рев. Он отшатнулся, зарычал. Постоял, поскрипев зубами, посмотрел на меня темным, полным ненависти и страдания взглядом. Потом развернулся и, хромая, ушел в чащу.

Я сидел на дереве, пока совсем не стемнело, не в силах пошевелиться. Потом слез и, не оглядываясь, почти бегом пустился к заимке. Всю ночь топил печь и слушал каждый шорох.

Я не убил его. Я просто откупился его болью за свою жизнь. И с тех пор знаю, что самое страшное в тайге — не ее сила, а ее слом, ее боль, что рождает таких вот шатунов. И эта встреча напоминала мне: мы здесь не хозяева. Мы здесь — наравне со всеми, кто выживает. И порой цена выживания — это шрам на совести и память о взгляде голодного зверя в зимнем лесу. Вот так-то…