05.04.2026 12:13
Вот история о первой самостоятельной зимовке — и уроке, который тайга преподала молодому, самонадеянному охотнику.
Вот история о первой самостоятельной зимовке — и уроке, который тайга преподала молодому, самонадеянному охотнику.
Мне тогда было девятнадцать. Отец оставил меня на заимке одного — сказал, поеду в посёлок за припасами, вернусь через неделю. Уезжая, наказал: «Капканы проверяй, но далеко не суйся. Западный распадок пока не твой, там зверь хитрый, ты его не возьмёшь». Я кивнул, но про себя подумал: «Посмотрим».
Через три дня, когда припасы кончились — нет, не кончились, просто захотелось доказать, — я взял ружьё, лыжи и ушёл на запад. Бурана взял, конечно, он тогда ещё молодым был, лет трёх. Шли быстро, я гнал, почти бежал. Снег скрипел, лыжи летели, азарт кипел в крови.
К полудню дошёл до распадка. Следы — свежие, крупные. Соболь, самец, матёрый. Я пошёл по следу, не оглядываясь. Буран взял след, залился лаем, погнал. Я за ним, лыжи на лыжи, через бурелом, через ручей, в гору, под гору. Час, два, три.
К вечеру я выдохся, а соболь ушёл. Не просто ушёл — растворился. Буран вернулся, усталый, язык на плечо, смотрел на меня — мол, ты куда нас завёл? Я огляделся. Место чужое, незнакомое. Солнце садилось, тени удлинялись, мороз крепчал.
Я пошёл назад. Не к избе — назад, по своему следу. Шёл час, второй. След мой петлял, путался, кружил. Я понял, что заблудился, когда увидел свои же лыжни, идущие по кругу. Буран сел, заскулил. Холод пробирал даже сквозь тулуп.
Ночь в тайге без ночлега — смерть. Я понял это, когда стемнело окончательно. Нашёл старую, поваленную лиственницу, и у ее корней, чтоб хоть какая-нибудь была защита от ветра, разжег костер.. Буран сидел рядом. Ветер выл, снег летел в лицо, ноги коченели.
Я не спал. Сидел и смотрел в чёрное небо, где изредка проглядывали звёзды. И думал: вот она, плата за самонадеянность. Отец говорил — не ходи. А я пошёл. Теперь сиди под лиственницей и жди, когда замёрзнешь.
Утром, когда начало светать, я решил идти. Буран следом, отряхнулся. Я нашёл свой след — старый, вчерашний — и пошёл по нему, медленно, экономя силы. К избе добрался к вечеру. Упал на нары, не раздеваясь, не еле-еле растопив печь. Пёс лёг рядом, у печи, я его не выгонял на улицу.
Отец вскоре вернулся. Увидел меня, обмороженного, с синими пятнами на щеках, ничего не сказал. Протопил печь, согрел чай, накормил. А потом сел напротив и спросил: «Понял?» Я кивнул. Он больше ничего не говорил.
С тех пор я запомнил: тайга не прощает понтов. Она требует уважения, терпения, смирения. Нельзя лезть туда, где не бывал, нельзя гнаться за зверем, теряя голову, нельзя пренебрегать советом старших. Один раз простила — больше может и не простить.
Я и сейчас, через сорок лет, перед каждым выходом проверяю: компас, спички, нож, запасная еда. И всегда говорю себе: «Не лезь, куда не знаешь. Не гони, не надо. Тайга никуда не денется. А ты можешь».
Мне тогда было девятнадцать. Отец оставил меня на заимке одного — сказал, поеду в посёлок за припасами, вернусь через неделю. Уезжая, наказал: «Капканы проверяй, но далеко не суйся. Западный распадок пока не твой, там зверь хитрый, ты его не возьмёшь». Я кивнул, но про себя подумал: «Посмотрим».
Через три дня, когда припасы кончились — нет, не кончились, просто захотелось доказать, — я взял ружьё, лыжи и ушёл на запад. Бурана взял, конечно, он тогда ещё молодым был, лет трёх. Шли быстро, я гнал, почти бежал. Снег скрипел, лыжи летели, азарт кипел в крови.
К полудню дошёл до распадка. Следы — свежие, крупные. Соболь, самец, матёрый. Я пошёл по следу, не оглядываясь. Буран взял след, залился лаем, погнал. Я за ним, лыжи на лыжи, через бурелом, через ручей, в гору, под гору. Час, два, три.
К вечеру я выдохся, а соболь ушёл. Не просто ушёл — растворился. Буран вернулся, усталый, язык на плечо, смотрел на меня — мол, ты куда нас завёл? Я огляделся. Место чужое, незнакомое. Солнце садилось, тени удлинялись, мороз крепчал.
Я пошёл назад. Не к избе — назад, по своему следу. Шёл час, второй. След мой петлял, путался, кружил. Я понял, что заблудился, когда увидел свои же лыжни, идущие по кругу. Буран сел, заскулил. Холод пробирал даже сквозь тулуп.
Ночь в тайге без ночлега — смерть. Я понял это, когда стемнело окончательно. Нашёл старую, поваленную лиственницу, и у ее корней, чтоб хоть какая-нибудь была защита от ветра, разжег костер.. Буран сидел рядом. Ветер выл, снег летел в лицо, ноги коченели.
Я не спал. Сидел и смотрел в чёрное небо, где изредка проглядывали звёзды. И думал: вот она, плата за самонадеянность. Отец говорил — не ходи. А я пошёл. Теперь сиди под лиственницей и жди, когда замёрзнешь.
Утром, когда начало светать, я решил идти. Буран следом, отряхнулся. Я нашёл свой след — старый, вчерашний — и пошёл по нему, медленно, экономя силы. К избе добрался к вечеру. Упал на нары, не раздеваясь, не еле-еле растопив печь. Пёс лёг рядом, у печи, я его не выгонял на улицу.
Отец вскоре вернулся. Увидел меня, обмороженного, с синими пятнами на щеках, ничего не сказал. Протопил печь, согрел чай, накормил. А потом сел напротив и спросил: «Понял?» Я кивнул. Он больше ничего не говорил.
С тех пор я запомнил: тайга не прощает понтов. Она требует уважения, терпения, смирения. Нельзя лезть туда, где не бывал, нельзя гнаться за зверем, теряя голову, нельзя пренебрегать советом старших. Один раз простила — больше может и не простить.
Я и сейчас, через сорок лет, перед каждым выходом проверяю: компас, спички, нож, запасная еда. И всегда говорю себе: «Не лезь, куда не знаешь. Не гони, не надо. Тайга никуда не денется. А ты можешь».