13.10.2025 14:00
Эта — про старую лыжню, что уводила от избушки на север, к Сороголеву озеру.
Эта — про старую лыжню, что уводила от избушки на север, к Сороголеву озеру.
Жил я там однажды в одиночку всю зиму. И была у меня одна лыжня — как нить от клубка. Ходил по ней за припасами раз в неделю. И знал каждую кочку, каждую корягу под снегом. А к весне, когда солнце стало пригревать, заметил я, что кто-то ходит моей тропой. Рысь. Шла след в след, в мои лыжные колодки попадая, будто играла или берегла силы. И я оставил ей в сугробе у большой сосны кусок мяса. Не из жалости, а как плату за компанию. Наутро мяса не было, а на снегу лежал свежий, еще дымящийся помет. Спасибо, мол, получил. Так и шли мы с ней до самой весны — я на лыжах, она по моему следу. Ни разу я ее в лицо не увидел. А в день отъезда оглянулся на свою лыжню — и понял, что она уже не совсем моя. Она стала нашей. И уходя, я не стал стирать свои следы. Пусть знает, что я не пропал. Что я просто ушел. И может, когда-нибудь вернусь, чтобы проверить — ходит ли еще по той тропе моя невидимая спутница, храня наш общий путь….
Жил я там однажды в одиночку всю зиму. И была у меня одна лыжня — как нить от клубка. Ходил по ней за припасами раз в неделю. И знал каждую кочку, каждую корягу под снегом. А к весне, когда солнце стало пригревать, заметил я, что кто-то ходит моей тропой. Рысь. Шла след в след, в мои лыжные колодки попадая, будто играла или берегла силы. И я оставил ей в сугробе у большой сосны кусок мяса. Не из жалости, а как плату за компанию. Наутро мяса не было, а на снегу лежал свежий, еще дымящийся помет. Спасибо, мол, получил. Так и шли мы с ней до самой весны — я на лыжах, она по моему следу. Ни разу я ее в лицо не увидел. А в день отъезда оглянулся на свою лыжню — и понял, что она уже не совсем моя. Она стала нашей. И уходя, я не стал стирать свои следы. Пусть знает, что я не пропал. Что я просто ушел. И может, когда-нибудь вернусь, чтобы проверить — ходит ли еще по той тропе моя невидимая спутница, храня наш общий путь….