15.05.2026 10:20
Вот новая история — о первом выстреле, который остаётся в памяти на всю жизнь.
Вот новая история — о первом выстреле, который остаётся в памяти на всю жизнь.
Мне тогда исполнилось одиннадцать. Дед сказал: «Хватит. Пора учиться стрелять по-настоящему, не из рогатки». Мы взяли старенькую «тулку», патроны с картечью и пошли на дальнюю поляну, где в старом осиннике держались глухари.
Дед выбрал место, поставил мишень — кусок фанеры с нарисованным кругом. Отмерил тридцать шагов. Показал, как заряжать, как снимать с предохранителя, как прицеливаться. «Смотри, — сказал он. — Глаз, планка, мушка и цель — на одной линии. Выдохни и плавно жми на спуск».
Я выдохнул, нажал. Грохот выстрела оглушил, приклад больно ударил в плечо. В ушах звенело, а дед уже проверял мишень. «Мимо», — констатировал он. «Второй раз стреляй, не дёргайся».
Я стрелял снова и снова. Пули ложились кучно, но мимо цели. Злость брала верх, руки дрожали, плечо ныло от отдачи. Дед молчал, только перезаряжал ружьё и подавал снова.
— Сядь, — сказал он наконец. — Отдохни.
Я сел на пенёк, отвернулся. Дед присел рядом, закурил.
— Не целься ты в эту фанеру, — сказал он. — Представь, что перед тобой соболь. Или глухарь. Ты не в бумагу стреляешь — ты добычу добываешь. Ты должен хотеть попасть. Не злиться — хотеть.
Я закрыл глаза, представил. Глухарь сидит на ветке, чёрный, с красными бровями. Я поднимаю ружьё, прицеливаюсь. Сердце бьётся ровно, руки не дрожат. Выдох — нажатие.
Выстрел.
Дед подошёл к мишени, долго смотрел. Потом повернулся, кивнул: «Попал». Я подбежал — пуля вошла в самый центр круга. Не в «молоко», а в яблочко.
— Теперь понял? — спросил дед. Я кивнул.
— Запомни, — сказал он. — Ружьё — не игрушка. Оно — продолжение твоих глаз и рук. Не выстрелишь, когда надо — будешь голодным. Выстрелишь, когда не надо — убьёшь напрасно. Чувствуй зверя. И себя чувствуй.
Я запомнил. И теперь, перед каждым выстрелом, я закрываю глаза на секунду, вспоминаю ту поляну, тот осинник, деда и его слова. И стреляю — только когда надо. И попадаю.
Мне тогда исполнилось одиннадцать. Дед сказал: «Хватит. Пора учиться стрелять по-настоящему, не из рогатки». Мы взяли старенькую «тулку», патроны с картечью и пошли на дальнюю поляну, где в старом осиннике держались глухари.
Дед выбрал место, поставил мишень — кусок фанеры с нарисованным кругом. Отмерил тридцать шагов. Показал, как заряжать, как снимать с предохранителя, как прицеливаться. «Смотри, — сказал он. — Глаз, планка, мушка и цель — на одной линии. Выдохни и плавно жми на спуск».
Я выдохнул, нажал. Грохот выстрела оглушил, приклад больно ударил в плечо. В ушах звенело, а дед уже проверял мишень. «Мимо», — констатировал он. «Второй раз стреляй, не дёргайся».
Я стрелял снова и снова. Пули ложились кучно, но мимо цели. Злость брала верх, руки дрожали, плечо ныло от отдачи. Дед молчал, только перезаряжал ружьё и подавал снова.
— Сядь, — сказал он наконец. — Отдохни.
Я сел на пенёк, отвернулся. Дед присел рядом, закурил.
— Не целься ты в эту фанеру, — сказал он. — Представь, что перед тобой соболь. Или глухарь. Ты не в бумагу стреляешь — ты добычу добываешь. Ты должен хотеть попасть. Не злиться — хотеть.
Я закрыл глаза, представил. Глухарь сидит на ветке, чёрный, с красными бровями. Я поднимаю ружьё, прицеливаюсь. Сердце бьётся ровно, руки не дрожат. Выдох — нажатие.
Выстрел.
Дед подошёл к мишени, долго смотрел. Потом повернулся, кивнул: «Попал». Я подбежал — пуля вошла в самый центр круга. Не в «молоко», а в яблочко.
— Теперь понял? — спросил дед. Я кивнул.
— Запомни, — сказал он. — Ружьё — не игрушка. Оно — продолжение твоих глаз и рук. Не выстрелишь, когда надо — будешь голодным. Выстрелишь, когда не надо — убьёшь напрасно. Чувствуй зверя. И себя чувствуй.
Я запомнил. И теперь, перед каждым выстрелом, я закрываю глаза на секунду, вспоминаю ту поляну, тот осинник, деда и его слова. И стреляю — только когда надо. И попадаю.