Давным давно это было… Строили мы её с отцом в августе, пока комары да мошкара стояли туманом.
Строили мы её с отцом в августе, пока комары да мошкара стояли туманом. Рубили лиственницу, тяжелую, как железо. Отец молчал, только показывал: «Затес делай глубже, чтобы в лапу село крепче». Руки до крови, спина не разгибается. Крыли пластом — дерном вперемешку с землей. На зиму такую тяжель поднимать придется.
Въехали в октябре, по первому снежку. Запрягли лошадь в дровни, нагрузили соль, свинец, немного муки. Первую ночь спали на голых нарах, под тулупы завернувшись. Утром отец разбудил затемна: «Вставать, промыслом жить будем».
Наука была простая и суровая. Не стрелять зря — порох дорог. Не ставить капкан где попало. Он водил меня по тайге, показывал на след: «Смотри, соболь тут мышь ловил, лапки отпечатались. А это — проходной след, зря тревожить не стоит». Учил мазать капканы жиром, чтобы человечину не чуял. Учил «куропачью ножку» делать — западок из веток.
Помню, как поставил первый свой самолов. Отец осмотрел, молча поправил защелку, плюнул: «Слабо. Зверь уйдет, а ты с голоду подохнешь». С тех пор делал на совесть.
Вечерами, при свете лучины, мы выделывали шкурки. Отескребал мездру до белизны, посыпал солью. Руки от щелока трескались, гноились. Но первая собственная добыча — соболь, темный, как ночь, — ради этого стоило терпеть. Отец тогда лишь кивнул, но в глазах я увидел молчаливое одобрение. Этой науке — видеть невидимое, читать следы, терпеть и надеяться — я обязан всем. И той избе, что до сих пор стоит, наверное, в енисейской тайге.