28.03.2026 13:20
Вот история о том, как однажды я понял, что тайга учит нас смотреть не только вперёд, но и назад.
Вот история о том, как однажды я понял, что тайга учит нас смотреть не только вперёд, но и назад.
Было это уже под весну, когда снег осел, наст окреп настолько, что можно было идти без лыж. Я решил пройти по старому путику, где не был года три. Дорога туда неблизкая, но день выдался солнечный, тёплый, идти было легко.
К обеду я дошёл до места, где раньше стояла избушка. От неё остались только полусгнившие брёвна, заросшие мхом, да труба, торчащая из сугроба. Я постоял, посмотрел. Когда-то здесь жил старик, одинокий охотник. Я знал его, встречал несколько раз. Ходил он с большой собакой лайкой, лыжи у него были самодельные, широкие с оленьим камусом. Говорил мало, но метко. Умер он в ту зиму, когда я первый раз сюда пришёл. Избушку разобрали, а я всё думал: почему не зашёл раньше? Почему не поговорил больше? Почему не спросил, как он жил, чему научился?
Я прошёл дальше, к ручью. Здесь, под старой лиственницей, он ставил капканы, палка прибитая к ней была, зарубка была рядом. Я помнил это место. Сейчас здесь было пусто, только следы лисы вились вокруг. Я посидел на валежине, достал термос, хлеб с салом, перекусил.
Потом пошёл к следующему месту — лабазу, где он хранил припасы. Лабаз ещё держался, крыша провалилась, но стены стояли. Я заглянул внутрь. В углу, на полке, стояла кружка. Жестяная, с отбитой эмалью. Я взял её в руки. Лёгкая, холодная. На дне — налипшая пыль и несколько кедровых орешков. Кто-то из зверья притащил.
Я положил кружку на место. Вышел. Постоял, глядя на закат. И вдруг подумал: а ведь я тоже когда-то уйду. И кто-то придёт на моё место, будет сидеть на моём крыльце, заглядывать в мой лабаз, трогать мои вещи. И вспоминать меня. Или нет. Может, и не вспомнит.
Я вернулся в избу уже затемно. Долго сидел у печи, смотрел на огонь. Потом встал, взял нож и вышел на крыльцо. На косяке, где уже были вырезаны даты и имена, я добавил ещё одну. Не свою. Старика, что жил на дальнем распадке. Просто его имя. И дату — год, когда я его в последний раз видел.
Потом я вернулся в избу, лёг спать. И долго ещё лежал с открытыми глазами, слушая, как потрескивают дрова в печи. И думал о том, что мы уходим, но память остаётся. В этих стенах, в этих вещах, в этих вырезанных на косяке именах. И пока кто-то помнит — мы живы.
Было это уже под весну, когда снег осел, наст окреп настолько, что можно было идти без лыж. Я решил пройти по старому путику, где не был года три. Дорога туда неблизкая, но день выдался солнечный, тёплый, идти было легко.
К обеду я дошёл до места, где раньше стояла избушка. От неё остались только полусгнившие брёвна, заросшие мхом, да труба, торчащая из сугроба. Я постоял, посмотрел. Когда-то здесь жил старик, одинокий охотник. Я знал его, встречал несколько раз. Ходил он с большой собакой лайкой, лыжи у него были самодельные, широкие с оленьим камусом. Говорил мало, но метко. Умер он в ту зиму, когда я первый раз сюда пришёл. Избушку разобрали, а я всё думал: почему не зашёл раньше? Почему не поговорил больше? Почему не спросил, как он жил, чему научился?
Я прошёл дальше, к ручью. Здесь, под старой лиственницей, он ставил капканы, палка прибитая к ней была, зарубка была рядом. Я помнил это место. Сейчас здесь было пусто, только следы лисы вились вокруг. Я посидел на валежине, достал термос, хлеб с салом, перекусил.
Потом пошёл к следующему месту — лабазу, где он хранил припасы. Лабаз ещё держался, крыша провалилась, но стены стояли. Я заглянул внутрь. В углу, на полке, стояла кружка. Жестяная, с отбитой эмалью. Я взял её в руки. Лёгкая, холодная. На дне — налипшая пыль и несколько кедровых орешков. Кто-то из зверья притащил.
Я положил кружку на место. Вышел. Постоял, глядя на закат. И вдруг подумал: а ведь я тоже когда-то уйду. И кто-то придёт на моё место, будет сидеть на моём крыльце, заглядывать в мой лабаз, трогать мои вещи. И вспоминать меня. Или нет. Может, и не вспомнит.
Я вернулся в избу уже затемно. Долго сидел у печи, смотрел на огонь. Потом встал, взял нож и вышел на крыльцо. На косяке, где уже были вырезаны даты и имена, я добавил ещё одну. Не свою. Старика, что жил на дальнем распадке. Просто его имя. И дату — год, когда я его в последний раз видел.
Потом я вернулся в избу, лёг спать. И долго ещё лежал с открытыми глазами, слушая, как потрескивают дрова в печи. И думал о том, что мы уходим, но память остаётся. В этих стенах, в этих вещах, в этих вырезанных на косяке именах. И пока кто-то помнит — мы живы.